Как люди платят $106 000 за кофе не подозревая об этом

Лучшие брокеры бинарных опционов за 2020 год:
  • БИНАРИУМ
    БИНАРИУМ

    1 место в народном рейтинге! Честный и надежный брокер бинарных опционов. Бесплатное обучение для новичков! Получите бонус за регистрацию:

Lada Vesta из парка ЗР: о ценах и ценности

С 1 мая АВТОВАЗ повысил цены на Весту и Иксрей. Вместе с Бу Андерссоном с завода ушло и обещание не корректировать прайс-листы новинок.

LADA > Vesta

LADA > XRAY

Лада Веста

После запуска продаж Весты тогдашний президент автогиганта Бу Андерссон пообещал не менять стоимость модели на протяжении девяти месяцев. Шведу недавно указали на дверь, и кто-то, видимо, решил, что его слова автоматически утрачивают значение. В результате седан подорожал спустя пять месяцев после выхода на рынок. По Иксрею никто никаких обещаний не давал, но и его не обошли своим вниманием, изменив цены, оглашенные всего 2,5 месяца назад.

На первый взгляд корректировка небольшая. Заметнее остальных (3%) прибавило базовое исполнение Весты. Для сравнения: курс доллара с конца ноября 2020 года, когда стартовали продажи седана, вырос на 1,6%, евро — на 7,4%.

На дорогие версии Иксрея довесок вообще чисто символический — 1000 рублей для комплектации Top и 2000 рублей для пакета опций Prestige. Модель, кстати, появилась у дилеров, когда американская и европейская валюты находились на пике, стоя без малого на 20% больше, чем сегодня. Так что, можно было бы наивно понадеяться даже на снижение цен…

Но то цифры явные. Не все обратят внимание на тот факт, что АВТОВАЗ стал брать доплату за цвет «металлик». Для обеих машин он теперь вытянет из кармана покупателя дополнительные 10 000 рублей, а фирменные оттенки «лайм» и «фреш» вместо прежних 19 000 рублей оценили аж в 35 000! Не крутовато ли?

На мой взгляд, важен не столько масштаб повышения, сколько сам факт. Неужели в «высокий» сезон весенних продаж было жизненно необходимо накинуть эти невеликие тысячи? Или статистика продаж свидетельствует о зашкаливающей любви россиян к тольяттинским новинкам? Действительно, по итогам первого квартала Веста пробилась на шестое место в Топ-25 рынка, а в марте почти сравнялась с падающей Грантой, заняв четвертую строчку. Но цель-то не она, а Hyundai Solaris, который далеко впереди. Успехи Иксрея пока вообще рано анализировать.

Еще более удивительна формулировка в официальном вазовском пресс-релизе: «в связи с инфляционной составляющей и изменениями, которые произошли в конкурентной среде с начала 2020 года». Первый аргумент понятен. Второй, видимо, следует расценивать как свидетельство того, что теперь АВТОВАЗ будет ориентироваться на соперников. Подорожали Солярис, Рио и Поло — ждите аналогичного шага от Весты. По-моему, в Тольятти слегка переоценивают ценность своих новинок для покупателей. Ажиотажного спроса на них нет, статистики продаж за достаточно продолжительный период — тоже. Зато есть скептическое отношение большинства российских автомобилистов. А среди тех, кто изначально был настроен благожелательно, наверняка есть те, кого близкое знакомство с машиной уже успело разочаровать. Я — из их числа. Тем более что подоспела очередная неприятность: засвистел вентилятор печки. Включать его выше второй скорости — пытка для ушей. Очередная встреча с дилером не за горами, а так хотелось ее оттянуть…

Как люди платят $106 000 за кофе не подозревая об этом

Войти через соцсети:

Если нет своего аккаунта

Если у вас уже есть аккаунт

ТОП русскоязычных брокеров бинарных опционов за 2020 год:
  • БИНАРИУМ
    БИНАРИУМ

    1 место в народном рейтинге! Честный и надежный брокер бинарных опционов. Бесплатное обучение для новичков! Получите бонус за регистрацию:

А.Поздняков – 15 ― 08. В студии «Эха Москвы» – Андрей Поздняков, Оксана Пашина и персонально ваш Михаил Федотов, глава Совета по правам человека при президенте Российской Федерации. Здравствуйте!

О.Пашина ― Здравствуйте. Я напомню, что ваши эсэмэски вы можете присылать на номер: +7 (985) 970 45 45. Михаил Александрович, давайте начнем с последних новостей. Подписан президентом закон, который называли пакетом «Яровой – Озерова» я знаю, что вы критиковали его, выступали против.

А.Поздняков ― Просили даже не подписывать.

О.Пашина ― Ваши мысли после подписания…

М.Федотов ― Знаете, я, конечно, предпочитаю, чтобы плохие законы не принимались, потому что это технологически лучше. Ну, представьте себе, вы знаете, что самолет неисправен – наверное, вы сначала его отремонтируете, а потом полетите. А ремонтировать в полете будет значительно труднее. Но, к сожалению, у нас давно уже сложилась эта практика. И я знаю позицию Владимира Владимировича Путина по этому вопросу. Он всегда говорит: «Если закон неудачный, мы его всегда же можем поправить». Это правильно…

О.Пашина ― Это как, если неудачно женился – всегда можешь развестись.

М.Федотов ― Да. Но, понимаете, одно дело – семейная жизнь одной пары, а другое дело – закон, который может иметь очень неприятные последствия. Поэтому я рад, что президент понимает опасность этого закона…

А.Поздняков ― А он понимает?

М.Федотов ― Понимает, безусловно.

О.Пашина ― А зачем же тогда подписал?

М.Федотов ― Вот по этой логике: если будет неправильно работать — мы его всегда поправим.

А.Поздняков ― Нельзя же все переписать или большую часть.

М.Федотов ― А его не надо весь переписывать. Так вопрос не ставится, потому что в этом законе есть правильные нормы, которые, действительно, должны работать на борьбу с терроризмом, а есть нормы ошибочные.

О.Пашина ― По вашему мнению, как ошибочные, а какие неправильные местами?

М.Федотов ― Я вам приведу один простой пример. Там говорится о недонесении о преступлении. Здесь есть против этой нормы два возражения. Возражение первое. Можно наказывать за неисполнение обязанностей. Вот есть какая-то обязанность, которую гражданин обязан соблюдать, например, служба в вооруженных силах. Если человек уклоняется от службы в вооруженных силах, он может быть за это наказан. Понятна связь между обязывающей нормой и нормой, которая наказывает за несоблюдение обязанности.

Обязанности сообщать о преступлении у нас нигде нет, ни в одном законе. Поэтому недонесение о преступлении – является наказанием за неисполнение обязанности, которой не существует.

А.Поздняков ― Так, получается, ее вводят фактически.

М.Федотов ― Вот именно. Ну, а на каком основании? Понимаете, у всякой правовой нормы должно быть правовое основание. У этой нормы правового основания нет. Это первое возражение.

Но есть второе, которое, может быть, более содержательно. Потому что насчет обязанностей, неисполнения обязанностей, наказания за неисполнения обязанностей – в конце концов, это теоретизирование, — могут нам так сказать. Но есть более простые и понятные аргументы против этой нормы. Во-первых, спросите любого криминолога, который в этом понимает, действительно, больше, чем я. Я не криминолог, я все-таки конституционалист и цивилист. И любой криминолог вам скажет, что недонесение о преступлении – это то, что характерно, прежде всего, для членов семьи, для родственников. А Конституция говорит, что никто не обязан свидетельствовать против себя или своих родственников, таким образом, эта норма на основную часть субъектов возможного недонесения по преступлении просто не распространяется.

О.Пашина ― Получается, что закон противоречит Конституции.

М.Федотов ― Закон не противоречит Конституции.

О.Пашина ― Или нет? Если он обязывает доносить…

М.Федотов ― Это не распространяется на родственников. Это написано в законе и это правильно. Ну, а кто тогда остается? Соседи?

О.Пашина ― Коллеги, друзья, знакомые, приятели.

А.Поздняков ― Случайные прохожие.

О.Пашина ― Человек в трамвае.

М.Федотов ― Человек в трамвае, да. Понимаете, ведь недонесение о преступлении – это умышленное преступление. Там должен быть умысел. Просто если к вам на улице подходит человек, говорит: «Вы не могли бы меня подвезти на вашем автомобиле? Мне надо к таком-то стадиону». А дальше он выходит из вашей машины, подходит к этому стадиону, там много народу, и он там взрывает бомбу. Вы что, соучастник? Нет, конечно. Вы виноваты в том, что вы не донесли о преступлении? Нет, конечно. Вы же знали об этом.

О.Пашина ― Мне же еще придется доказать, я так понимаю, что пока я его везла в машине, он мне не рассказал, куда он едет и зачем.

М.Федотов ― Нет, секундочку! Это не ваша обязанность — доказывать. Это обязанность следствия, обвинения – доказывать, что он вам про это все рассказал, и вы про это все знали.

О.Пашина ― Я думаю, что они докажут. Я даже сама признаюсь.

А.Поздняков ― Михаил Александрович, другая совершенно ситуация. Вас останавливает человек, он говорит, что «я хочу бомбу взорвать, подвезите меня». Вы отказываетесь подвезти, едите дальше. Вас же могут теперь привлечь, получается, нет? Или про всякого сумасшедшего теперь надо писать в ФСБ?

М.Федотов ― Не думаю, что здесь есть какой-то умысел. А какой умысел? Скрыть информацию о готовящемся преступлении?

А.Поздняков ― Да просто пренебрежение.

М.Федотов ― Ну, пренебрежение, основанное на том, что вы считаете, что этот человек сумасшедший.

М.Федотов ― Ну, сумасшедший, кстати говоря, тоже может что-нибудь взорвать.

А.Поздняков ― Вот такая ситуация – это реальная угроза или нереальная угроза?

М.Федотов ― Это надо смотреть по обстоятельствам. Это может быть реальная угроза. Но опять таки наказывать за это нельзя. Это может быть моральной обязанностью. Вот как моральная обязанность водителя, если он видит, что другой водитель, действительно, на дороге либо очень опасное едет, всех подрезает – что, мы не видели таких? Видели, – моральная обязанность – набрать номер полиции и сказать: «Обратите внимание на вот такую-то машину, такой-то номер, едет там-то и там-то». Он представляет опасность для всех окружающих, но проблема заключается в том, что позвонить-то можно, но толку никакого не будет. Я неоднократно это проверял.

А.Поздняков ― А это единственная проблема – эти положения…

М.Федотов ― Секундочку, можно я все-таки закончу с этой темой, чтобы было понятно, что есть еще противоречия с другими законами. Информация о готовящемся преступлении стала известна священнику во время исповеди. Священник обязан сохранять тайну исповеди. Обязан! Поэтому в Уголовно-процессуальном кодексе написано: он не может быть допрошен в качестве свидетеля. Адвокат – ему стало известно о готовящемся преступлении – он не может выдать эту тайну, адвокатскую тайну, он обязан ее хранить, поэтому он не может быть допрошен в качестве свидетеля. Следовательно, на всех этих лиц ответственность за недонесение о преступлении не может распространятся. Кстати, на журналистов тоже, потому что журналист тоже связан по закону о СМИ, обязан сохранять в тайне источник информации.

О.Пашина ― Тогда мне непонятно, почему при таком количестве противоречий, нестыковок и всего остального все-таки был принят этот закон. Вы говорите, что принцип президента «будет плохо работать – мы поправим». Что должно произойти по его мнению, если вы знаете его позицию, чтобы он сказал: «Да, работает плохо»: должны посадить невиновных людей – что должно случиться?

М.Федотов ― Надо увидеть эту практику, надо просто увидеть эту практику. Пока говорить о том, что это закон работает плохо или хорошо, нельзя.

О.Пашина ― То есть без тренировки на живых людях никак не получится?

М.Федотов ― Знаете, был же старый анекдот: Кто придумал коммунизм: большевики или ученые? Ответ был такой: Конечно, большевики, потому что, если бы ученые, они бы сначала попробовали на мышах.

А.Поздняков ― Сколько человек должен сесть просто? Я не понимаю, почему вы не можете настаивать на изменении закона до того, как людей будут сажать?

М.Федотов ― Как не будем? Мы будем настаивать. Мы настаивали на том, чтобы его не подписывать, сначала его доработать.

А.Поздняков ― Всё, его подписали.

М.Федотов ― Его подписали. Сейчас мы будем настаивать на том, чтобы его изменить. И мы будем следить за практикой. Но есть вещи, которые не требуют проверки практикой. Вот эти противоречия с адвокатской тайной, с тайной исповеди, с врачебной тайной, с налоговой тайной и так далее, с журналистской тайной – здесь не нужно смотреть практику; здесь очевидное противоречие. Значит, поэтому, конечно, мы будем готовить предложения для внесение изменений в эти законы.

О.Пашина ― А вообще, по вашим ощущениям, насколько внимательно прислушивается президент к мнению Совета, или он просто вежливо выслушивает и делает по-своему?

М.Федотов ― Он, безусловно, вежливо выслушивает…

О.Пашина ― И делает по-своему.

М. Федотов: Обязанности сообщать о преступлении у нас нет ни в одном законе

М.Федотов ― И, безусловно, делает так, как считает нужным. Но еще на первой встрече Владимира Владимировича с Советом в 12-м году он сказал: «Давайте договоримся: вы говорите все что считаете нужным, я на вас обижаться не буду. Но и вы на меня не обижайтесь». И, в общем, мы исходим из этого принципа, что члены Совета говорят президенту все, что считают нужным. И я вам скажу, для меня, например, представляет очень большую ценность тот факт, что встречи президента с Советом идут в прямом эфире. И это уже традиция, это не первый год. В этом году, я думаю, точно так же будет, когда будут и по телевидению показывать и в интернете, и стенограмма будет полная.

Поэтому здесь принцип работы Совета, в том числе, принцип работы Совета с главной государства – это полная открытость, максимальная открытость, максимальная честность в наших отношениях.

О.Пашина ― Кроме такой доверительности и открытости, какие-нибудь другие положительные результаты были? Я просто не могу навскидку припомнить, когда президент прислушался к мнению совета и сказал: «Да, вы правы, давайте что-то делать, как вы рекомендуете». Какой-то пример вы можете привести? Я просто не могу вспомнить.

М.Федотов ― А две амнистии — мало?

О.Пашина ― Две амнистии…

М.Федотов ― А расширение полномочий суда присяжных? Это все инициативы Совета. А паспортная амнистия примерно 60 тысяч людей, у которых паспорта российские паспорта были выданы в 90-е годы, в базу данных они не попали по разным причинам. Кто-то паспорт получил в результате каких-то махинаций, кто-то паспорт получил законно, но данные не были включены в базу данных, потому что в это время сотрудник паспортного стола пошел обедать. Но это 60 тысяч человек, у которых паспорта отбирали, сначала вообще отбирали – Совет настоял на том, чтобы хотя бы не отбирали, потому что иначе человек вообще без паспорта оказывался. Потом на этих паспортах ставили штамп «недействителен». В конце концов, мы с большим трудом – очень сильно было сопротивление – мы пробили изменение в закон о гражданстве, и сейчас там есть специальная глава для этой категории лиц, и они имеют возможность полностью легализоваться на территории России. 60 тысяч человек.

О.Пашина ― Наши слушатели, присылая вопросы, спрашивают достаточно много о ситуации в Чечне, недавних поездках туда Совета. И отмечаются, что там до защиты прав человека не дошло, как-то все было свернуто, скомкано, вас не захотели там видеть. И президент, как он отреагировал на это? Почему он не сказал свое веское слово?

М.Федотов ― Нет, с президентом эта тема не обсуждалась. Но, на мой взгляд, мы сделали все правильно. Сказать, что нас там не ждали, это не так. Я разговаривал и с главной Чеченской Республики и с другими его сотрудниками. И проблема была только в одном – что в составе делегации Совета едет Игорь Александрович Каляпин, который возглавляет «Комитет против пыток» или, как он сейчас называется, «Комитет по предупреждению пыток». Но мы не можем отказаться от участия Игоря Александровича Каляпина…

О.Пашина ― А глава республики может диктовать условия президентскому совету, кого ему включать в свой состав?

М.Федотов ― Я тоже думаю, что нет. Но он может сказать: «Я хочу этого человека», «Я не хочу видеть этого человека», — это он может сказать, правильно?

О.Пашина ― Не знаю. Вы же не в гости к нему приехали попить чаю, вы как официальные лица туда… И он официальное лицо. Что значит, «я не хочу его видеть»?

М.Федотов ― Ну, он может что-то хотеть, что-то не хотеть.

О.Пашина ― В частной жизни – да, но не в общении между государственными структурами.

М.Федотов ― Но здесь не было разговора о том, что «нет, я не хочу его видеть», — так вопрос не стоял. Вопрос стоял совершенно по-другому. Нам на рабочем уровне объяснили, что появление Каляпина в республике в составе делегации Совета может вызывать нежелательные эксцессы.

А.Поздняков ― Вы тогда говорили, что не рассматриваете это как угрозу. А, кстати, чем закончилась эта история? Ведь было предложение даже от Максима Леонардович Шевченко провести личную встречу Кадырова с Каляпиным при посредничестве представителя администрации президента. Чем-то это закончилось всё?

М.Федотов ― Закончилось тем, что мы выехали с Дагестана. Нас на границе встретила машина сопровождение чеченского МВД, и мы благополучно проследовали, правда, под страшным дождем – это была гроза, это было достаточно поздно вечером – мы проследовали до границы с Ингушетией, где нас встретили, и дальше мы продолжали работать с Ингушетией.

А.Поздняков ― То есть с тех пор ничего больше по этому вопросу…

М.Федотов ― Мы только один раз остановились, чтобы по дороге купить ягоды.

А.Поздняков ― То есть с тех пор ничего буквально не произошло по этому вопросу, вопрос не разрешен?

М.Федотов ― Нет, с тех пор пока ничего не произошло. Но я подтверждаю слова Максима Леонардовича Шевченко о том, что мы считаем необходимой личную встречу Каляпина и Кадырова. И мы будем делать все, чтобы тот конфликт, который между ними существует, был снят.

А.Поздняков ― Значит ли это, что пока этот конфликт не разрешен, Чечня для вас закрыта? Не можете без Каляпина ехать, это какое-то предательство.

М.Федотов ― Нет, одну секундочку. Что значит, мы не можем туда без Каляпина ехать? Если туда едет постоянна комиссия по содействию, например, ОНК и реформе пенитенциарной системы, то Каляпин, как член этой комиссии, безусловно, туда должен ехать. Но, если туда едет комиссия Даниила Борисовича Дондурея по культуре, образованию и науке, Игорю Александровичу совершенно туда ехать для этого не обязательно.

А.Поздняков ― То есть культурой там заниматься будете.

М. Федотов: Я предпочитаю, чтобы плохие законы не принимались, потому что это технологически лучше

М.Федотов ― Он сам туда и не соберется в такую поездку, потому что это не его тема. Но пока мы не планируем никаких мероприятий там. У нас, действительно, очень много работы там. Но на будущее мы обязательно должны… такую задачу мы сами перед собой поставили – мы должны снять этот конфликт.

О.Пашина ― А президент, как вы считаете, должен как-то в это вмешаться? Совет при президенте. Фактически вас выкинули просто, если называть своими словами, от границы до границы провезли – всё, до свидания! Или это ваша внутренняя проблема и вы будете ее решать сами. К президенту вы не будете обращаться?

М.Федотов ― Мы будем решать ее сами.

А.Поздняков ― А он обозначил как-то свою позицию по этому вопросу?

М.Федотов ― Мы не ставили этот вопрос перед ним.

О.Пашина ― И не будете.

М.Федотов ― Ну, может быть, на встрече этот вопрос будет кем-то из членов совета поднят. Но я говорю, разговор идет абсолютно откровенный, когда президент встречается с президентом. Кто-то может этот вопрос поднять запросто.

О.Пашина ― Давайте вернемся к законотворческой практике, потому что кроме этого «пакета Яровой – Озерова» странная какая-то полудетективная история с законом о Нацгвардия.

А.Поздняков ― Как к конституционисту вопрос к вам, потому что, мы сейчас, разбираясь с этой историей, не понимаем даже, как такое могло произойти, и какую версию закона считать правильной. Там всего одно слово различается, четыре раза употребленное: 10 лет и 5 лет там сроки. Может быть, не очень важный пункт, но просто вопрос принципиальный, какой версии верить в такой ситуации: версии, которая подписана президентом или версия, которая была все-таки сформирована в Государственной думе, поправке, которая была принята именно по этой части?

М.Федотов ― Могу вам сказать, что правильна та версия, которая подписана президентом. Потому что если она неправильна, именно версия, подписанная президентом, она и вступает в силу. Но, если эта версия не соответствует той версии, которая была принята Государственной думой, то это дело для Конституционного суда, который должен это проверить и проверить соответствие этого закона Конституции по порядку его принятия. Есть такая формула. Кстати говоря, пакет законов Яровой, он тоже может быть проверен в Конституционном суде именно по этой теме, потому что он был принят в нарушение Конституции, потому что там есть нормы, которые относятся к совместному ведению Российской Федерации и субъектов Российской Федерации. В этом случае закон принимается в несколько иной процедуре.

А.Поздняков ― А Конституционный суд это по своей инициативе должен сделать?

А.Поздняков ― А кто может выступить с такой инициативой?

М.Федотов ― Группа депутатов, ну и там другие субъекты обращения в Конституционный суд.

А.Поздняков ― Но группа депутатов, насколько я понимаю, не выступит, судя по тому, как сейчас депутаты реагируют на эту историю с тем же законом Нацгвардии, когда они просто пропадают, либо говорят: «Я не хочу в это вмешиваться» — под самыми разными предлогами: либо сначала обещают дать комментарий, потом ничего не дают. Буквально считанные два-три человека хоть что-то говорят. Из них, мне кажется, что только Гудков-младший настроен на какие-то действия и то говорит, что это бессмысленно, потому что следующий должен созыв все решать.

М.Федотов ― В данном случае, если будет обращение в Конституционный суд, это будет решать Конституционный суд, если ставится вопрос о том, какая версия правильная. Но я вам скажу – это то, что меня лично очень удручает – у нас, к сожалению, падает уровень профессионализма в подготовке законов. Я никогда не забуду историю, когда мы посмотрели поправки, которые были внесены в закон о гражданстве и обратили внимание на одну фразу, она звучала так… Там речь шла о том, как иностранец может приобрести иностранное гражданство, и там было сказано, что он должен отказаться от своего иностранного гражданства, но этот отказ не требуется, если он по каким— то объективным причинам не может отказаться. И вот дальше должно было быть написано: «Если он не может отказаться от иностранного гражданства». Но там было написано: «Если он по каким-то причинам не может отказаться от гражданства Российской Федерации».

О.Пашина ― Мы продолжим через несколько минут сразу после кратких новостей. Я напомню, что у нас в нашем эфире Михаил Федотов, глава Совета по правам человека при президенте России.

А.Поздняков – 15 ― 35. В студии – Оксана Пашина, Андрей Поздняков. Персонально ваш Михаил Федотов, глава Совета по правам человека при президенте России. Снова здравствуйте.

О.Пашина ― Наши слушатели много спрашивают о судьбе и о деле губернатора Никиты Белых. Появляется множество версий. Есть версия, что он пал жертвой конфликта между ФСО и ФСБ. Всякие различные подковерные интриги.

А.Поздняков ― Говорят, что Совет следит за этим. Какие-нибудь у вас предварительные выводы, мнение есть уже?

М.Федотов ― У меня есть мое личное мнение. Поскольку я Никиту Юрьевича знаю, он был членом нашей межведомственной группы по увековечиванию памяти жертв политических репрессий, мы с ним неоднократно сотрудничали именно по этой теме. И я должен сказать, что я его знаю, как человека абсолютно честного, порядочного, умного, энергичного, болеющего за дело, болеющего за свою область. И представить, что этот человек взял взятку, мне достаточно сложно. Это не вяжется с моим представлением о нем. Вот, например, с губернатором Хорошавиным или губернатором Гайзером ничего подобного сказать не могу, потому что я их не знаю, я с ними никогда не контактировал. Но вот с Никитой Юрьевичем мы контактировали. Я его знаю только с хорошей стороны.

И та информация, которая гуляет в СМИ об этой его встрече, в ходе которой ему передали бутылку вина и эти деньги, там же, как я понял, перед самим моментом передачи денег был разговор, и этот разговор казался как раз того, что нужно дать деньги на восстановление храма. Ну, если деньги даются на восстановление храма, то это может быть взятка только господу богу.

А.Поздняков ― Но это еще вопрос, кто будет эти работы по храму проводить, то есть можно еще попридираться и попридираться, так что вопросы еще остаются.

О.Пашина ― «Какая-то помощь может быть оказана с вашей стороны Никите Белых?» — спрашивает наш слушатель из Татарстана.

М. Федотов: Пакет Яровой тоже может быть проверен в Конституционном суде, т.к он был принят в нарушение Конституции

М.Федотов ― Ну, конечно, экспертная помощь, да, безусловно.

О.Пашина ― Как вы оцениваете вчерашнее, достаточно жесткое решение оставить под стражей.

М.Федотов ― Я считаю, что это решение абсолютно неоправданное, в нем нет смысла.

О.Пашина ― Поручительство, залог, и, тем не менее, все равно оставить под стражей.

М.Федотов ― Пожалуйста, вы можете избрать меру пресечения в виде, например, домашнего ареста, как это было с госпожой Васильевой. Никуда не денется.

О.Пашина ― А почему было такое решение? Это какой-то сигнал, это о чем-то свидетельствует?

М.Федотов ― Это вопрос к суду и к следствию. Я противник всяких конспирологических теорий, я в этом не специалист.

А.Поздняков ― А совет как-то сейчас контактирует с Никитой Белых?

М.Федотов ― А как с ним можно контактировать, если он находится в следственном изоляторе?

О.Пашина ― С его адвокатами.

А.Поздняков ― Письма писать.

М.Федотов ― Нет, пока его адвокаты к нам не обращались, а навестить Никиту Юрьевича – я думаю, мы это сделаем, может быть, на следующей неделе уже. Поскольку он держит голодовку, а у нас есть такая уже традиция: мы всегда стараемся помочь людям выйти из голодовки, потому что голодовка – это не метод борьбы за свои права. Я понимаю, что часто он используется как метод, но это история одновременно очень пагубно сказывается на здоровье человека.

А.Поздняков ― Но говорят, иногда это последнее средство, которое помогает хоть как-то привлечь внимание.

М.Федотов ― Я думаю, что не надо к этому последнему средству прибегать в данном случае. Можно было найти и другие средства, отстаивая свои интересы. И я думаю, что мы в ближайшее время вместе с Елизаветой Петровной Глинкой, поскольку она врач, вот как мы ходили уже неоднократно к самым разным сидельцам, пойдем и проведаем и Никиту Юрьевича и других, кто находится в том же следственном изоляторе. Потому что мы регулярно посещаем следственные изоляторы, встречаемся там с людьми, о которых пишет пресса и с людьми, которых пресса ничего не пишет, потому что она даже не подозревает об их существовании, а для на все это как раз те люди, защитой прав которых мы должны заниматься.

О.Пашина ― Тогда еще об одном человеке, о котором много пишет пресса и очень много пишут наши слушатели, которые прислали нам вопросы на сайт про Алексея Пичугина. Спрашивают: «Европейский суд по правам человека обязал Россию пересмотреть первое уголовное дело Пичугина. Почему, как вы думаете, Россия отказалась выполнить это решение, хотя это по идее обязательно?»

М.Федотов ― Вообще, у нас есть постановление пленума Верховного суда на эту тему: об обязательности решений Европейского суда. Есть закон о ратификации Европейской конвенции, там все прописано. И у нас есть кодексы, в частности, Уголовно-процессуальный кодекс.

О.Пашина ― Ну так, почему же нет?

М.Федотов ― Здесь надо просто смотреть юридические детали этого дела. Я, к сожалению, их не знаю. Но с Пичугиным мы встречались, когда мы были с членами нашей постоянно комиссии по содействию Общественным наблюдательным комиссиям реформе пенитенциарной системы, вместе мы ездили в Оренбургскую области, были в колонии, которая известна под названием «Черный дельфин». И встречались там с самыми разными осужденными, которые там находятся, в том числе, с Алексеем Пичугиным. И, кстати говоря, тогда посоветовали ему воспользоваться правом ходатайства о помиловании. И он, я знаю, этим правом воспользовался. И потом случилось так, что его ходатайство о помиловании даже не дошло до президента, а остановилось на уровне губернатора.

О.Пашина ― И об этом тоже есть вопросы, почему, действительно, он написал прошение главе государства, а ответил ему губернатор, и дело тоже закончилось ничем.

М.Федотов ― Это тоже, на самом деле, очень серьезный вопрос. Дело заключается в том, что губернатор не обладает правом помилования. Правом помиловании обладает по нашей Конституции только глава государства, больше никто. И лишить помилования или Пичугина, или Иванова, или Сидорова может только один человек – президент Российской Федерации.

О.Пашина ― Почему же он молчит. До него не дошло прошение?

М.Федотов ― Значит, если оно до него не дошло, это говорит только о том, что наша система, механизм института помилования работает плохо, и мы этот вопрос на встречах с президентом поднимали. Мы говорили о том, что институт помилования в конце 90-х годов работал очень эффективно. Правда, тогда и численность нашего тюремного населения была значительно больше примерно раза в два, чем сейчас. Но с тех пор указов о помиловании стало намного меньше, в десятки раз меньше. И мы как раз предложили президенту обратить внимание на эту тему. Он дал поручение Совету подготовить предложения по изменению механизма помилования. Но здесь мы столкнулись с очень сильным сопротивлением. С разных сторон разные ведомства говорят: «Нет, ничего менять не надо…».

О.Пашина ― А в чем там сложность – механизм? Я прошу меня помиловать, пишу президенту. Президент получает мое прошение, говорит: «Да, я тебя простил… Нет, сиди дальше». Сложность в чем?

А.Поздняков ― Администрация президента знает, что было такое прошение от Пичугина?

О.Пашина ― Тем более, если знает губернатор. Как это, вообще?

М.Федотов ― Оно могло, видимо, не дойти никуда вообще.

М. Федотов: Есть нормы, относящиеся к совместному ведению РФ и субъектов, поэтому закон принимается в иной процедуре

О.Пашина ― «Почта России»…

М.Федотов ― Нет, здесь дело не в «Почте России». «Почта России» не при чем. Может быть, тот редкий случай, когда «Почта России» ни при чем. Здесь все иначе немножко. Есть в каждом субъекте Федерации комиссия по помилованию. Вот такую комиссию в Санкт-Петербурге возглавляет Алексей Сергеевич Козырев, член нашего Совета. Он был один из тех, кто сказал: «Нужно менять систему о помиловании». Потому что он сам на примере собственной практики увидел, что эта система не работает.

О.Пашина ― То есть прошение идет не напрямую. То есть человек пишет, а оно поступает в эту местную комиссию.

М.Федотов ― Вот, что рассказал Козырев – он рассказал, что через их комиссию по помилованию, которая в Санкт-Петербурге, проходит довольно много прошений – я не помню, сотни или десятки, но много – и они работают с каждым прошением. Они даже встречаются — посещают эти колонии — встречаются с этими людьми, которые просят о помиловании, и дальше они принимают решение: ходатайствовать, поддержать ходатайство или не поддерживать ходатайство. И вот это дальше идет на подпись губернатору. Губернатор это подписывает, и дальше это отправляется в администрацию президента в Москву. Дальше уже, в Москве в специальном управлении по обеспечению конституционных прав граждан все эти ходатайства, пришедшие из всех регионов, обрабатываются. Есть специальная комиссия по помилованию – это совсем не та комиссия, которая была во времена Приставкина, Окуджавы и других. Это комиссия из представителей ведомства исключительно. И эта комиссия дальше докладывает уже президенту.

Насколько я понимаю, в случае с Пичугиным произошло то, что его ходатайство о помиловании дошло до региональной комиссии, и либо региональная комиссия отказала, либо губернатор не утвердил решение этой комиссии региональной о том, чтобы рекомендовать удовлетворить ходатайство.

О.Пашина ― То есть это не исключительная прерогатива президента – помиловать кого-то или нет; решают посредники на всех уровнях движения этого прошения.

М.Федотов ― Это неправильно. Решать должен один человек – президент. Ему должны доложить. И доложить, что осужденный Пичугин просит о помиловании. Вот есть материал, вот он прошел через все инстанции. Не важно, поддержали его в этих инстанциях или не поддержали, все равно это должно быть доложено президенту.

О.Пашина ― А сейчас это важно. Если эта первая самая низовая комиссия говорит: «Нет, мы считаем – нет» — всё, прошение выбрасывается.

М.Федотов ― Вот, судя по тому, что нам написал Пичугин, получается именно так.

О.Пашина ― А по закону как должно быть?

М.Федотов ― Ну нет закона.

О.Пашина ― Нет закона…

М.Федотов ― Есть указ президента о порядке работы с помилованием, но есть еще и другая история. Дело ведь заключается в том, что в Конституции помилование разделяется на две части. Есть право осужденного просить о помиловании – это одна часть. И другая часть – это право президента помиловать осужденного. Как бы они складываются вместе. Но на самом деле право президента не зависит от права осужденного ходатайствовать о помиловании. Этот осужденный ходатайствовал о помиловании, другой не ходатайствовал, но президент считает, что его надо помиловать, и это его суверенное право, он не ограничен в этом праве.

И Совет неоднократно поднимал эту тему, и неоднократно мы доказывали… и еще и Дмитрию Анатольевичу мы об этом говорили и писали, и Владимиру Владимировичу Путину, что право президента помиловать ничем не ограничено. Оно не может быть ограничено указом, потому что оно прописано в Конституции непосредственно. Но пока наша позиция не получает поддержки.

А.Поздняков ― В случае с Пичугиным тут понятно, что он нужен системе, как ее условно представлять, не представлять. Его перевели в СИЗО Лефортово уже официально ради нового дела Михаила Ходорковского. Вы будете следить за Пичугиным, вы будете с ним встречаться.

А.Поздняков ― Совет как-то планирует работу по этому делу?

М.Федотов ― Конечно. Мы же работаем с самыми разными людьми, с самыми разными делами. К сожалению, конечно, на все у нас сил не хватает, это понятно. В Совете всего 4 человека, и все на общественных началах.

О.Пашина ― Еще про одного человека, которые не настолько известен, как Никита Белых и Пичугин. ВИЧ-положительный заключенный в Санкт-Петербурге просит суд, чтобы его досрочно освободили, потому что врачи говорят, что ему помочь уже невозможно, он умрет. Он просит дать ему возможность дожить последние дни с семьей.

А.Поздняков ― Очень много таких случаев…

М.Федотов ― Секундочку, скажите, пожалуйста, он осужденный?

О.Пашина ― Он осужден, признал свою вину, раскаялся и просит дать ему возможность умереть на свободе…

А.Поздняков ― Выпустить по УДО,

М.Федотов ― Секундочку. Если он осужденный, как он мог оказаться в Санкт-Петербурге. В Санкт-Петербурге нет колоний.

О.Пашина ― Не знаю ВИЧ— положительный заключенный в Санкт-Петербурге. Причем он инфицировался ВИЧ уже в местах заключения, в колонии. Ему не могут предоставить элементарную медицинскую помощь.

М.Федотов ― Там нет колоний.

О.Пашина ― В Санкт-Петербурге нет колоний? «Зона права» об этом сообщает.

М.Федотов ― Ну, это надо проверить. Пусть его адвокат или его родственники обратятся к нам, на сайт совета, там есть электронный адрес. Мы получаем через электронную почту огромное количество сообщений.

О.Пашина ― Если просто рассматривать не конкретно это дело, шансы есть у людей, которые столкнулись с подобной проблемой?

М.Федотов ― Шансы не только есть. Шанс установлен законом. И проблема заключается в деталях. Вот я вам скажу: если он находится под следствием…

О.Пашина ― Нет, уже осужден.

М.Федотов ― Секундочку. Если он находится под следствием, то он попадает под действие одной статьи Уголовно-процессуального кодекса, и он может просить о проведении независимого медицинского освидетельствования, и если будет выявлены у него болезни, которые несовместимы с пребыванием под стражей, то суд должен рассмотреть этот вопрос. Как правило суд принимает решение в пользу того, чтобы освободить. Хотя я-то считают, что здесь мы немножко не дожали эту историю. Это же все началось с дела Магнитского.

М. Федотов: Сложно представить, что Белых взял взятку, а с Хорошавиным и Гайзером ничего подобного сказать не могу

М.Федотов ― И, когда говорят о законе Магнитского, так вот, я вам скажу, у нас два закона Магнитского есть. В Америке – один, а у нас – два. Один – это опять-таки инициатива Совета. Вы спрашивали, что Совет сделал – вот, немножко делает. Мы добились того, что в Уголовно-процессуальный кодекс было внесено изменение о том, что лицо, находящееся под стражей, может ходатайствовать о независимом медицинском освидетельствовании и после чего ходатайствовать об изменении меры пресечения, но не связанную с содержанием под стражей. Этого не было во времена, когда Магнитский погибал. Если бы эта норма была, то Магнитский был бы жив.

О.Пашина ― То есть это уже после дела Магнитского?

М.Федотов ― Это после дела Магнитского.

А.Поздняков ― НРЗБ Потому что адвокаты жалуются. Питерская редакция активно занимается. Целая серия таких случаев в Санкт-Петербурге. Адвокаты говорят, что вопрос заключается в том, что судьи и следователи не решаются взять на себя ответственность, чтобы выпустить человека, если он находится на стадии еще следствия – следователи в большей степени, если он уже осужден – судьи, и появляется процедура, которая бесконечная. Человек просто умирает за время этих многочисленных апелляций, жалоб, пересмотров. Что-то изменить можно в этой части.

М.Федотов ― Совершенно правильно. Вы сейчас попали абсолютно в точку. Я просто не успел до этой точки дойти.

О.Пашина ― Но у нас буквально полминуты.

М.Федотов ― Я понимаю. Если он сужден и находится в колонии, этот вопрос урегулирован законом. Если он находится под следствием, этот вопрос урегулирован законом. А если ему приговор уже вынесен, но он не вступил в законную силу, идет апелляция, а это может длиться месяцами, если не больше. К сожалению, этот тоже факт. Вот тут он оказывается в пространстве между двумя законами. И, действительно, я просто знаю такие ситуации, я знаю таких людей, которые вот, таким образом, просто на краю могилы стояли там. И помочь им можно только в каком-то рабочем порядке, в порядке исключения. Но в порядке исключения это сделать тоже невозможно.

О.Пашина ― Но закона соответствующего нет.

М.Федотов ― Единственное, что мы могли сделать, мы могли попросить соответствующий суд, чтобы быстрее рассмотрели апелляцию, потому что, как только он проходит апелляцию, закон вступит в законную силу – он может ставить вопрос об освобождении.

О.Пашина ― Это была программа «Персонально ваш» и Михаил Федотов, глава Совета по правам человека при президенте России. Спасибо, Михаил Александрович!

Windows on the World (fb2)

Книга 206997 удалена из библиотеки.

Фредерик Бегбедер
Windows on the World

Каждому из 2801

Что привел тебя

В пустыню этой земли.

KILL THE ROCKFELLERS!

Курт Кобейн. Дневник, 2002 И ты, Символ, что паришь надо всем! К тебе обращаю я слово, о хрупкий и дивный, (и в слове моем, быть может, твое спасенье). Вспомни: не всегда так покойно и прочно царил ты, любимый мой флаг, Ибо недавно еще я видел тебя и выглядел ты по-другому, И не так изящно распускал ты по ветру свой непорочный шелк, Ибо жалко свисали лохмотья твои с поникшего древка, И в отчаянье прижимал их к груди юный знаменосец. За тебя сражались не на жизнь, а на смерть, и не было конца сраженью, Грохоту пушек, лавине брани, крика и стонов, сухим щелчкам ружейных затворов, Массам людей, толпой идущих на приступ, подобных ярящимся демонам, жизни свои не щадящим. Да, за останки твои, заляпанные грязью, пропитанные дымом и кровью, Ради одной только цели, ради тебя, мой прекрасный, чтоб однажды снова ты взмыл в поднебесье, красуясь, Пал не один человек – вот что я видел. Уолт Уитмен. Листья травы. 7 сентября 1871 г.

НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ:

Я думаю, что если романист не пишет реалистических романов, то он не понимает эпохи, в которую мы живем.

Задача художника – погрузиться в самое сердце ада.

8 час. 30 мин

КОНЕЦ вы знаете: все умирают. Конечно, умирают многие, такое случается каждый день. Но эта история необычна тем, что все умрут в одно время и в одном месте. Может, смерть сближает людей? Не сказал бы: они не разговаривают. Они сидят, хмурые, невыспавшиеся, и жуют свой завтрак в шикарном ресторане. Иногда кто-нибудь фотографирует вид из окна – самый красивый на свете. Позади прямоугольных зданий плоский круг моря; корабли чертят на нем геометрические фигуры. Так высоко не залетают даже чайки. Клиенты «Windows on the World» по большей части незнакомы между собой. Если глаза их случайно встретятся, они откашливаются и тотчас ныряют в газету. Начало сентября, раннее утро, и все не в духе: каникулы кончились, держись теперь до самого Дня благодарения. Погода чудесная, но никому до нее нет дела.

Пройдет какой-то миг, и в «Windows on the World» закричит толстая пуэрториканка. У чиновника в костюме и при галстуке отвиснет челюсть: «О боже. Oh my God». Двое коллег-служащих ошарашенно умолкнут. У какого-то рыжего вырвется: «Holy shit!». Официантка будет лить и лить чай в переполненную чашку. Бывают секунды, которые дольше других. Словно нажали на «паузу» в DVD-плейере. Пройдет миг, и время станет растяжимым. Все эти люди наконец познакомятся. Пройдет миг, и все они превратятся во всадников Апокалипсиса, соединятся в Конце Света.

8 час. 31 мин

В то утро я стоял на вершине здания Всемирного торгового центра и был центром мироздания.

Полдевятого утра. Я знаю, рановато для того, чтобы тащить мальчишек на вершину небоскреба. Но мои сыновья очень хотели позавтракать здесь, а я ни в чем не умею им отказать: я бросил их мать и чувствую себя виноватым перед ними. В раннем вставании есть свои преимущества – не надо стоять в очереди. После теракта 1993 года на первом этаже ввели тройной контроль: чтобы попасть на службу, нужны специальные бейджики, охранники усердно копаются в ваших сумках. У Джерри даже зазвенели ворота металлоискателя – из-за пряжки с Гарри Поттером на ремне. В атриуме в стиле хай-тек тихонько журчат фонтаны. Завтрак по предварительной записи; при входе я назвал себя у стола «Windows on the World»: «Good morning, my name is Carthew Yorston». Атмосфера чувствуется сразу: красный ковер, плетеный бархатный шнур, отдельный лифт. В этом зале ожидания (30 метров высотой) пюпитр ресторана играет роль стойки первого класса. Отличная идея – успеть до часа пик. Короче очередь к телескопам (опусти 25 центов, и можно разглядывать секретарш, входящих в соседние здания, с мобильником у уха, затянутых в светло-серый брючный костюм, с легкой химией, в кроссовках и с туфлями на высоких каблуках в поддельных сумках Prada). Я в первый раз поднимаюсь на вершину Всемирного торгового центра; сыновья пришли в восторг от скоростных лифтов, взлетающих на 78-й этаж за 43 секунды. Скорость такая, что сердце просто выскакивает из грудной клетки. Они не желали уходить из скай-лобби. После четвертого заезда мне пришлось рассердиться:

– Ну хватит, довольно! Это лифты для тех, кто здесь работает, тут нет надписи «Космические горки»!

Служительница со значком ресторана на воротнике проводила нас к другому лифту, обычному, и мы поднялись на 107-й уровень. На сегодня у нас намечена обширная программа: завтрак в «Windows on the World», затем прогулка в Бэттери-парк и поездка на пароме (бесплатно!) на Стейтен-Айленд, чтобы посмотреть статую Свободы, потом поход на 17-й пирс, немного шопинга в Старом порту, пара фотографий на фоне Бруклинского моста, заход на рыбный рынок ради славного запаха и, наконец, гамбургер с кровью в «Бридж-кафе». Мальчишки обожают толстые, сочные рубленые стейки, политые кетчупом. И большие стаканы колы с колотым льдом, только чтобы не диетическая. Дети только и думают, как бы натрескаться, а родители – как бы натрахаться. С этим у меня все в порядке, спасибо: вскоре после развода я встретил Кэндейси, она работает в рекламном агентстве Elite New York. Вы бы видели ее композитку… Рядом с ней Кайли Миноуг просто старуха. Каждый вечер она приходит в «Алгонкуин» и имеет меня сверху, хрипло дыша (хотя ей больше нравится «Роялтон» Филиппа Старка, на той же улице) (потому что она не знает Дороти Паркер) (надо бы дать ей почитать «Жизнь вдвоем», чтобы отбить мысли о семейной жизни).

Через два часа я умру – но, быть может, я уже мертв.

8 час. 32 мин

Мы мало что знаем о ресторане «Windows on the World» в то утро. «Нью-Йорк таймс» пишет, что в 8.46, когда самолет рейса № 11 «Америкен эрлайнз» врезался между 94-м и 98-м этажами, в ресторане под крышей находился 171 человек, из них 72 – обслуживающий персонал. Мы знаем, что одна фирма (Risk Water Group) организовала рабочий завтрак в отдельном салоне на 106-м этаже, но на 107-м, как всегда по утрам, завтракали самые разные клиенты. Мы знаем, что Северная башня (более высокая, с антенной на крыше, делавшей ее похожей на шприц) подверглась атаке первой и рухнула последней, ровно в 10.28. Так что у нас в запасе точно час сорок пять минут. Ад длится час сорок пять минут. Эта книга тоже.

Я пишу это в «Небе Парижа». Так называется ресторан на 56-м этаже башни «Монпарнас». Париж, 75015, авеню дю Мэн, 33. Тел.: 01 40 64 77 64. Факс: 01 43 22 58 43. Метро: «Монпарнас-Бьенвеню». Завтрак здесь подают с 8.30 утра. Вот уже несколько месяцев я каждый день пью здесь кофе. Отсюда можно на равных взирать на Эйфелеву башню. Панорама изумительная, ведь это единственное место в Париже, откуда не видно башни «Монпарнас». Вокруг деловые люди орут в свои мобильники так, что все соседи наслаждаются их идиотскими разговорами:

– Слушай, я ручаюсь, это было забито на последнем собрании.

– Нет-нет, еще раз говорю, Жан-Филипп специально оговорил, это не подлежит обсуждению.

– Ну, это их понты!

– Да, ну так послушайте, надо уметь выйти из игры.

– Знаете, говорят, Рокфеллер разбогател, потому что всегда покупал слишком поздно, а продавал слишком рано.

– ОК, как договорились, моя секретарша пошлет тебе мейл, и мы все утрясем.

– Ни то ни другое: мы обязаны закончить неделю в плюсе.

– Вот что я тебе скажу: если рынок поддержат инвесторы, он быстро отыграет потери.

– Я привязался к индексу САС, а рынок падал, в общем, я пролетел.

Еще они все через слово повторяют «абсолютно». Пока я записываю разговоры подмастерьев Хозяев мира, официантка приносит круассаны, кофе со сливками, баночки с вареньем «Милая мамочка» и два яйца всмятку. Уже не помню, как одевались официантки в «Windows on the World»: в первый и последний раз я попал туда ночью. Наверно, они нанимали негритянок, студенток, безработных актрис или славных девушек из Нью-Джерси, в тесных передниках на больших, вскормленных на кукурузе грудях. Учтите: «Windows on the World» – это вам не «Макдоналдс», это шикарный ресторан, естественно, с большой наценкой (завтрак 35$, не считая обслуживания). Тел.: 212-9381111 или 212-5247000. Столик рекомендуется заказывать за много дней, без пиджака не пускают. Я попытался позвонить: теперь по этому номеру автоответчик – служба информации о спектаклях. Думаю, официантки были довольно хорошенькие, в тщательно продуманной форме. В бежевом костюме с буквами WW? Или вроде горничных в старинном духе, в маленьком черном платье, которое так и хочется одернуть? В брючном костюме? В смокинге от Гуччи, дизайн Тома Форда? Теперь уже не проверишь. Писать этот гиперреалистический роман трудно из-за самой реальности. После 11 сентября 2001 года реальность не только превосходит вымысел, но и убивает его. Писать на эту тему нельзя, но и на другие невозможно. Нас больше ничто не трогает.

Я провожаю взглядом каждый пролетающий за окном самолет. Чтобы передать случившееся по ту сторону Атлантики, я должен почувствовать, как самолет таранит черную башню у меня под ногами. Здание покачнется; странное, должно быть, ощущение: твердыня небоскреба – и шатается, словно пьяный корабль. Тонны стекла и стали вмиг превращаются в соломенный сноп. Камень мягкий. Это один из уроков Всемирного торгового центра: наша недвижимость подвижна. То, что мы полагали незыблемым, зыбко. То, что мы воображали твердым, текуче. Башни не стоят на месте, а небоскребы скребут главным образом землю. Как можно столь быстро разрушить такую громадину? Моя книга об этом: о том, как рухнул карточный домик, домик из кредитных карточек. Если бы у меня под ногами в здание врезался «боинг», я бы наконец понял то, что уже год не дает мне покоя: черный дым, встающий над полом, жар, плавящий стены, лопающиеся стекла, удушье, панику, самоубийства, бегство к охваченным пламенем лестницам, слезы и крики, отчаянные телефонные звонки. И все-таки я облегченно вздыхаю, провожая взглядом каждый самолет, исчезающий в белом небе. Но это было. Это произошло, и это нельзя рассказать.

«Окна в мир». Первое мое впечатление: название довольно-таки безвкусное. Отдает мегаломанией, особенно для ресторана в небоскребе, где обитают посреднические конторы, банки и биржи. В такой вывеске вполне можно усмотреть еще одно свидетельство американской наглости: «Наше заведение венчает собой цитадель мирового капитализма и сердечно мозолит вам глаза». На самом деле тут игра слов, обыгрывается Всемирный торговый центр. Окна в мир. Вечно я со своей французской язвительностью вижу самодовольство там, где есть всего лишь ироничная ясность. Как бы я сам назвал ресторан на последнем этаже Всемирного торгового центра? «Roof of the World»? «Top of the World»? Так еще гаже. Совершенно несъедобно. А отчего бы не «King of the World», как Леонардо ди Каприо в «Титанике», раз уж на то пошло? («Всемирный торговый центр – наш „Титаник“», – заявил на следующий день после атаки мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани.) Конечно, задним числом мое журналистское нутро твердит одно: для этого места отлично бы подошло другое имя, величественная марка, скромная и поэтичная. END OF THE WORLD. По-английски «end» значит не только «конец», но и оконечность. Поскольку ресторан под самой крышей, «End of the World» значило бы «На вершине башни». Но американцы не любят юмор такого сорта; они очень суеверны. Поэтому в их билдингах не бывает тринадцатого этажа. В конце концов, «Windows on the World» – очень подходящее название. И к тому же удачное в коммерческом плане, а иначе с чего бы Билл Гейтс несколько лет спустя тоже решил окрестить словом «Windows» свою знаменитую систему? «Окна в мир» – это прикольно, как выражается молодежь. Конечно, это не самая высокая точка в мире: Всемирный торговый центр возносится всего на 420 метров, тогда как башни «Петронас» в Куала-Лумпуре достигают 452-х, а «Сире» в Чикаго – 442-х. Китайцы сейчас строят в Шанхае самую высокую башню в мире: Шанхайский Всемирный финансовый центр (460 метров). Надеюсь, это название не навлечет на них беду. Мне очень нравятся китайцы: это единственный народ, способный быть одновременно и очень капиталистическим, и очень коммунистическим.

8 час. 33 мин

Такси отсюда кажутся желтыми муравьями, затерявшимися в расчерченном на квадраты лабиринте. Башни-близнецы, возведенные под руководством семейства Рокфеллеров и портовых властей Нью-Йорка, придумал архитектор Минору Ямасаки (1912-1982), совладелец фирмы «Эмери Рот и сыновья».

Две 110-этажные башни, со стальным каркасом и бетонным ядром жесткости. Каждая площадью 406 000 м?. В каждой 21 800 окон и 104 лифта. 2700 м? офисов на каждом этаже. Я все это знаю, потому что немного этим занимаюсь. Металлические связи представляют собой опрокинутую цепочку с треугольной секцией: база 16,5 м; вершина 5,2 м; усиление каркаса 192 м, двойные перегородки толщиной от 91 до 19,7 см, вес 290 000 тонн (из них 12 127 т. бетона). Стоимость: 400 миллионов долларов. Премия за технологические инновации Национального музея строительства. Жаль только, что я не архитектор, а всего лишь агент по торговле недвижимостью. 250 000 банок краски в год на косметический ремонт. 49 000 тонн оборудования для кондиционеров. Каждый год ВТЦ посещает более двух миллионов туристов. Строительство комплекса началось в 1966 году и продолжалось больше десяти лет. Злые языки сразу окрестили его «кубиками Лего» или «Дэвид и Нельсон». А я отношусь к башням-близнецам вполне хорошо; мне нравится, когда в них отражаются облака. Но сегодня небо безоблачное. Сыновья напихиваются оладьями с кленовым сиропом и отнимают друг у друга масло. Мне бы хотелось иметь девочку, посмотреть, что такое спокойный ребенок, который не находится в состоянии перманентной борьбы со всем остальным миром. Из кондиционеров тянет ледяным воздухом. Никогда к этому не привыкну. В столице мира, в ресторане «Windows on the World», VIP-клиенты могут созерцать вершину западной цивилизации, но мерзнут, как последние цуцики. Вентиляция создает непрерывный шумовой фон, этакую плотную звуковую завесу, гудящую, словно приглушенный двигатель самолета; по-моему, это отсутствие тишины утомительно. У нас в Техасе любят дохнуть от жары. Мы привыкли. Моя семья – потомки второго президента Соединенных Штатов, Джона Адамса. У Йорстонов есть прародитель по имени Уильям Харбен, правнук составителя Декларации независимости. Поэтому я член ассоциации «Сыновья Американской революции» (Sons of the American Revolution, сокращенно SAR, как «Его Королевское Величество», Son Altesse Royale). Учтите: у нас в Америке тоже есть своя аристократия. И я к ней принадлежу. Мое семейство нищее, но я аристократ. Многие американцы хвастают родством с кем-нибудь из «подписантов» Декларации независимости. Вещь совершенно бесполезная, но придает уверенности. Нет, господин Фолкнер, на Юге Соединенных Штатов живут не только буйные и умственно отсталые алкоголики. Приезжая в Нью-Йорк, я нарочно говорю с техасским акцентом. «Yeap!» вместо «Ya». Я такой же сноб, как и истинные европейские вырожденцы. Мы их тут зовем «евротрэш», «евромусор», всех этих галантных юношей из ночного клуба «О бар», франтоватых декадентов, что царят в картотеке Марка де Гонто-Бирона и фотографиях в «Пейпер мэгэзин». Мы плевать на них хотели, но и у нас есть свои, свой… Американский мусор? Я – типичный «краснорожий», член Американской мусорной корзины. Но моя фамилия не так известна, как Гетти, Гуггенхайм или Карнеги, потому что мои предки все растратили, вместо того чтобы оплачивать музеи во славу своего имени.

Прилепившись носами к стеклу, дети играют в страшилки.

– Ему даже слабо посмотреть вниз, когда руки за спиной!

– Oh my Gosh! Freaky.

– Мокрая курица! Ты просто трус!

Я рассказываю им, что в 1974 году французский канатоходец по имени Филипп Пети без разрешения протянул трос между двумя башнями, как раз на этой самой высоте, и прошел по нему, невзирая на ветер, холод, головокружение. Ребята спрашивают: «А француз – это чего?» Я объясняю, что Франция – маленькая европейская страна, которая помогла Америке избавиться от ига англичан в 1776-1783 годах, и что в благодарность наши солдаты в 1944-м освободили ее от нацистов. (Я немного упрощаю, из педагогических соображений.)

– Видите там статую Свободы? Это подарок Америке от Франции. Кичевая немножко, а так ничего, главное – намерение.

Мальчишкам плевать на Францию, хоть они и любят French fries и french toasts. Со своей стороны, я предпочитаю French kiss и French rubbers. А «Французский связной», «French Connection», с его погоней на машинах под воздушным метро!

За «Окнами в мир» лежит город, как гигантская шахматная доска: прямые углы; перпендикуляры кубиков, смежные квадраты, лимитрофные прямоугольники, параллельные линии, сетки штрихов – целая искусственная серо-бело-черная геометрия, касательные проспектов похожи на воздушные коридоры, поперечные улочки похожи на следы маркера, туннели похожи на кротовьи норы из красного кирпича; мокрый асфальт, тянущийся за поливальными машинами, кажется отсюда слизью, оставленной на фанере алюминиевыми улитками.

8 час. 34 мин

Я часто прихожу сюда, к мраморной доске на доме 56 по улице Жакоб. Всем американским туристам следовало бы совершать паломничество к дому 56 по улице Жакоб, чем фотографироваться перед туннелем под мостом Альма в память о Доди и Диане. Именно здесь Джон Адамс и Бенджамин Франклин подписали 3 февраля 1783 года Парижский мир, положивший конец Войне за независимость. Рядом живет моя мать; чуть дальше, за деревом, прячется издательство «Сёй». Пешеходы переходят улицу перед этим старинным зданием, не подозревая, что именно здесь, в двух шагах от кафе «Флора», родились Соединенные Штаты. Может, они предпочитают об этом забыть?

8 час. 34 мин. «Небо Парижа». Skyscrapers – роскошная вещь, потому что позволяет человеку возвыситься над самим собой. Любой небоскреб – это утопия. В человеке с древности живет неизбывный фантазм – самому воздвигнуть горы. Возводя башни до облаков, человек доказывает самому себе, что он более велик, чем природа. И это чувство в самом деле приходит на вершине бетонно-алюминиево-стеклянно-стальных ракет: горизонт принадлежит мне, я говорю «до свидания» пробкам, канализационным люкам, тротуарам, я человек, парящий над землей. Чувствуешь не упоение своим могуществом, а скорее гордость. Гордость без всякой гордыни. Просто радость от сознания того, что способен взобраться выше любого дерева:

Я поднимался вместе с вами, туманы, плыл к далеким континентам и опускался там вместе с вами, Я дул вместе с вами, ветры, Я припадал к каждому берегу вместе с вами, воды, Я протекал вместе с вами, потоки и реки земли, Я замедлял свой полет на полуостровах и высоких скалах, чтоб крикнуть оттуда: «Salut au monde!» Во все города, куда проникает свет и тепло, проникаю и я, Ко всем островам, куда птицы стремят свой полет, стремлю свой полет и я. Всем, всем от имени Америки Я протягиваю высоко поднятую руку, подаю знак, Чтобы он был виден вечно повсюду, Из всех городов и селений, из всех жилищ человека.

Название этой поэмы Уитмена – «Привет миру», «Salut au monde!» (в оригинале по-французски). В XIX веке американские поэты говорили по-французски. Я пишу эту книгу, потому что мне осточертел кондовый французский антиамериканизм. Мой любимый французский мыслитель – Патрик Жюве: «I love America». Поскольку Франция объявила войну Америке, надо глядеть в оба и выбрать, на чьей ты стороне, если не хочешь потом остаться с носом.

Все мои любимые писатели – американцы: так, значит, Уолт Уитмен, но еще и Эдгар Алан По, Герман Мелвилл, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Эрнест Хемингуэй, Джон Фанте, Джек Керуак, Генри Миллер, Дж. Д. Сэлинджер, Трумэн Капоте, Чарльз Буковски, Лестер Бэнгз, Филип К. Дик, Уильям Т. Воллман, Хантер С. Томпсон, Брет Истон Эллис, Чак Паланик, Филип Рот, Хьюберт Селби-младший, Джером Чарин (он живет на Монпарнасе).

Все мои любимые музыканты – американцы: Фрэнк Синатра, Чак Берри, Боб Дилан, Леонард Бернстайн, Берт Бакарак Джеймс Браун, Чет Бэйкер, Брайан Уилсон, Джонни Кэш, Стиви Уандер, Пол Саймон, Лу Рид, Рэнди Ньюмен, Майкл Стайп, Билли Коргэн, Курт Кобейн.

Все мои любимые режиссеры – американцы: Говард Хоукс, Орсон Уэллс, Роберт Альтман, Блейк Эдвардс, Стенли Кубрик, Джон Кассаветес, Мартин Скорсезе, Вуди Аллен, Дэвид Линч, Расе Мейер, Сэм Рейми, Пол Томас Андерсон, Ларри Кларк, Дэвид Финчер, М. Найт Шьямалан.

Американская культура задавила всю планету не по экономическим причинам, а из-за своего особого таланта. Легче всего объяснить ее засилье политическими манипуляциями, как всякие демагоги, сравнивающие Диснея с Гитлером, а Спилберга с Сатаной. Американское искусство постоянно обновляется, потому что у него глубокие корни в реальной жизни. Американские художники всегда стремятся к новизне, но такой, которая открывает нам нас самих. Они умеют примирить новаторство с доходчивостью, а творческое своеобразие – с желанием нравиться. Мольер тоже искал выгоды, а Моцарт – успеха у публики: здесь нет ничего позорного. Американские художники высиживают меньше теорий, чем их европейские собратья, потому что им некогда, они слишком заняты практикой. Они покоряют мир, дерутся с ним и, описывая, меняют его. Американские писатели считают себя натуралистами, но они все марксисты! Они очень критично подходят к собственной нации. Ни одна демократия в мире не подвергается таким нападкам со стороны собственной литературы. Нет ничего более бунтарского, чем независимое и андерграундное американское кино. Артисты Соединенных Штатов вовлекают в свои грезы весь остальной мир, потому что они мужественнее, работоспособнее и не боятся издеваться над собственной страной. Многие считают, что европейские художники страдают комплексом превосходства над американскими собратьями, но это неправда: они страдают комплексом неполноценности. В антиамериканизме есть изрядная доля ревности и обманутой любви. По сути, весь остальной мир восхищается произведениями американцев и упрекает Соединенные Штаты, что они не платят ему той же монетой. Наглядный пример? А какой прием оказал Джеймсу Липтону (продюсеру передачи «Actor’s Studio») Бернар Пиво? в последнем выпуске «Культурного бульона»? Ведущий лучшей литературной передачи за всю историю французского телевидения, казалось, совершенно оробел перед Липтоном, льстивым самодовольным журналистом, организовавшим на крохотном кабельном канале агиографические лекции в присутствии голливудских актеров. Пиво?, создатель «Апострофов», человек, взявший интервью у всех величайших писателей своего времени, не помнил себя от счастья, что низкий жеманный льстец упомянул его имя по другую сторону Атлантики!

Нас давит не американский империализм, а шовинизм Америки, ее культурный изоляционизм, полное отсутствие интереса у американцев к иностранным авторам (разве что те работают в Нью-Йорке или в Сан-Франциско). Франция сегодня относится к Америке примерно так же, как провинция к Парижу: со смесью восхищения и отторжения; ее тянет туда, но она гордится, что противится искушению. Мы хотим всё знать о них, чтобы иметь право презрительно пожать плечами. Быть в курсе последних тенденций, новых заведений, нью-йоркских сплетен, чтобы потом подчеркнуть, насколько наши собственные корни глубоко уходят в родную почву. Американцы словно бы двигались в обратном направлении, чем Европа: их комплекс неполноценности (молодая, «нуворишская», ребяческая страна, большая часть истории и культуры которой привнесена из-за рубежа) быстро сменился комплексом превосходства (демонстрацией мастерства и успешности, культурной ксенофобией, третированием конкурентов и рекламным прессингом).

Что же до исключительности французской культуры, то, что бы ни говорил один (с тех пор смещённый) генеральный директор французского радио, она не умерла: она состоит в том, что мы снимаем на редкость говенные фильмы, пишем на редкость халтурные книги и вообще создаем на редкость занудные и самодовольные произведения искусства. Естественно, сие печальное утверждение распространяется и на мой труд.

8 час. 35 мин

Вход в «Windows on the World» бежевого цвета. В этой вершинной Америке все бежевое. Стены спокойного оттенка, толстое ковровое покрытие цвета яичной скорлупы с геометрическим рисунком. Мокасины утопают в шерстяном ворсе. Пол мягкий; уже одно это должно было нас насторожить.

– Угомонитесь! Keep quiet!

Мальчишки носятся как угорелые в полдевятого утра. С какого возраста начинаешь просыпаться усталым? Я без конца зеваю, а они шныряют туда-сюда, лавируют между столиками и едва не сшибают с ног пожилую даму с фиолетовыми волосами.

– Да уймитесь же, черти! Stop it, guys!

Я могу сколько угодно делать страшные глаза, они меня больше не слушаются. Я не пользуюсь ни малейшим авторитетом у сыновей; даже когда я злюсь, они считают, что я валяю дурака. Они правы: я и в самом деле валяю дурака. Я не всерьез. Я не умею быть строгим, как и все родители моего поколения. Наши дети плохо воспитаны, потому что не воспитаны вовсе. Да и воспитывали их не мы, а мультяшные сериалы. Спасибо «Дисней-каналу», всепланетной няньке! Наши дети вконец испорчены, потому что испорчены мы. Джерри и Дэвид действуют мне на нервы, но между ними и их матерью есть большая разница: их я еще люблю. Ровно по этой причине я позволил им неделю не ходить в школу. Какой был безумный восторг, что не надо делать уроки! Я устраиваюсь на неудобном стуле ржавого цвета и обвожу взглядом немыслимую панораму за окном. «Unbelievable», как написано в проспекте: раз в жизни реклама не врет. Залитая солнцем Атлантика слепит глаза. Небоскребы рассекают небесную голубизну, словно на декорации из папье-маше. В Соединенных Штатах жизнь похожа на кино, потому что все кино снимается здесь. Все американцы – актеры, и их дома, машины, желания кажутся ненастоящими. Правда в Америке каждое утро выдумывается заново. Эта страна решила быть похожей на целлулоидный вымысел.

Официантка недовольна, что ей приходится следить за порядком. Она подводит ко мне Джерри и Дэвида: они только что стащили оладушек у парочки трейдеров, чтобы поиграть в летающую тарелку. Мне бы врезать им, а я не могу сдержать улыбку. Я встаю, чтобы извиниться перед собственниками блина. Это двое служащих фирмы Cantor Fitzgerald: блондинка, вполне сексапильная, несмотря на костюмец от Ральфа Лорена (есть же еще телки, которые это носят!), и брюнет атлетического вида, но cool, в тройке от Кеннета Коула. Не надо быть частным детективом, чтобы понять: они любовники. Вы поведете жену завтракать на вершину Всемирного торгового центра? Не поведете… Вы оставите благоверную дома и пригласите сослуживицу, от восьми до десяти (яппи-версия: с пяти до семи). Я навостряю уши: люблю подслушивать под дверью, особенно когда ее нет.

– Я играю на повышение хай-тек компаний, – это блондинка от Ральфа Лорена.

– «Меррил» вздул акции по спекулятивным соображениям, – это брюнет от Кеннета Коула.

– Разойдись с женой, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Чтобы опять все сначала и как у людей? – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– У нас никогда ничего не будет как у людей, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Я же тебя не прошу уйти от мужа, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Если бы попросил, я бы ушла, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Наша любовь потому и хороша, что невозможна, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Мне осточертело встречаться с тобой по утрам или после обеда, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Ночью я хуже, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Майк Уоллес пригласил меня слетать с ним на этот уик-энд в Лос-Анджелес, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Ах так? И как ты это объяснишь своему супругу? – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Не твое дело, it’s none of your business, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Если ты поедешь, между нами все кончено, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Ты ревнуешь к Майку, а к моему мужу нет? – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– С мужем ты уже два года не спишь, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Разойдись с женой, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– А ты правда играешь на повышение хай-тек? – говорит брюнет от Кеннета Коула.

8 час. 36 мин

«The Windows of the World» – так называется песня Берта Бакарака и Хола Дэвида, ее исполняла в 1967 году Дайонн Уорвик. Она была написана против войны во Вьетнаме.

Интересно, знает ли эту песню хозяин «Windows on the World»?

8 час. 37 мин

Мальчишкам скучно; это моя вина: я вожу их по стариковским местам. Но ведь они так упрашивали! Я думал, их развлечет вид из окон, но они быстро обозрели все окрестности. Все в отца: им слишком скоро все надоедает. Поколение, свихнувшееся на переключении телеканалов и страдающее экзистенциальной шизофренией. Что с ними будет, когда они обнаружат, что нельзя иметь все и быть всем на свете? Мне их жаль, потому что лично я до сих пор так и не пришел в себя после этого открытия.

Мне всегда странно смотреть на своих детей. Как бы я хотел сказать им: «Я вас люблю», но сейчас уже поздно. Когда им было по три года, я повторял это до тех пор, пока они не засыпали. По утрам я будил их, щекоча им пятки. У них всегда были холодные ноги, вылезавшие из-под одеяла. Теперь они чересчур мужественны и сразу поставили бы меня на место. И потом, я никогда ими не занимаюсь, не так часто их вижу, они ко мне не привыкли. Вместо того чтобы говорить им «я вас люблю», надо было бы сказать вот что:

– Есть нечто худшее, чем когда отца нет: это когда он есть. Однажды вы скажете мне спасибо за то, что я не подавлял вас. Поймете, что я помогал вам взлететь, любя вас издалека.

Но сказать им такое сейчас, наоборот, слишком рано. Они поймут, когда им будет столько лет, сколько мне: сорок три. Странная вещь братья – они неразлучны, но вечно друг с другом воюют. Сегодня утром, грех жаловаться, они не очень ругаются. Они ненадолго отвлеклись на хлопья «Райс криспис»: Snap, Crackle, Pop. Мы говорим о каникулах, украденных у школы. Дэвид хочет еще раз побывать в тематическом парке студии «Universal». Он весь год щеголял в футболке с надписью «I survived Jurassic Park». Не желал даже положить ее в грязное белье! Есть ли на свете больший сноб, чем семилетний мальчик? Позже человек становится более дисциплинированным и меньше выпендривается. Взгляните на Джерри, он на два года старше, и это уже взрослый мужчина: контролирует себя, идет на компромиссы. Он тоже выдрючивается – у него свитер с Эминемом, – но хоть не так часто: все-таки старший. Дэвид вечно болен, ненавижу его беспрерывный кашель, он меня раздражает, и я никак не могу понять, отчего бешусь – от звука его кашля или от беспокойства, естественного для любящего отца. Вообще-то я дергаюсь потому, что не знаю, хороший я или нет, зато точно знаю, что я эгоист.

Какой-то бразильский делец закуривает сигару. Совсем свихнулся – курить в такую рань. Я делаю знак метрдотелю, тот устремляется к нему: в «Windows» курить запрещено, равно как и во всех общественных местах Нью-Йорка. Бразилец делает вид, будто в первый раз слышит о таком законе, возмущается, требует выделить особое место для курения. Метрдотель объясняет, что ему придется выйти на улицу! Вместо того, чтобы потушить сигару, курильщик встает и удаляется в сторону лифтов; наверно, для него это вопрос чести…

8 час. 38 мин

…И вот так сигара может спасти человеку жизнь. Стоило бы написать на сигаретных пачках новое предупреждение: «Курение позволяет вам покинуть здание прежде, чем оно взорвется».

Как бы я хотел что-нибудь изменить, крикнуть Картью, чтобы он убирался оттуда, живо, мать твою, СМАТЫВАЙСЯ, УВОДИ РЕБЯТ, БЕГИТЕ БЕЗ ОГЛЯДКИ, СКАЖИ ОСТАЛЬНЫМ: СКОРЕЙ, ШЕВЕЛИТЕСЬ, ЧЕРТ, СЕЙЧАС ВСЕ ВЗЛЕТИТ НА ВОЗДУХ! GET THE FUCK OUT OF THIS FUCKING BUILDING!!

Вечное авторское самомнение! Я бессилен. Моя книга бесполезна, как все книги. Писатель – он как кавалерия, всегда опаздывает. Башня «Мэн-Монпарнас» шире со стороны улицы Депар: если кто захочет протаранить ее самолетом, надо целить в этот фасад. Я начинаю влюбляться в это здание, ненавистное всем. Я обожаю его ночью и не выношу днем.

Ночь очень подходит ему по цвету. Когда светло, оно сероватое, унылое, неуклюжее; только ночь делает его похожим на маяк посреди Парижа – сияющий, электрический, с красными лампочками по бокам. Ночью башня напоминает мне монолит из «Космической одиссеи-2001»: черный вертикальный прямоугольник, якобы символизирующий вечность. Вчера вечером я сводил мою невесту в ночной бар в подвале башни. В свое время тамошняя дискотека называлась «Ад», но недавно они переименовали ее в «Красный свет», Red Light. Там отмечали двадцатипятилетие журнала «VSD»: толпа, пляшущая под диско, хвост в раздевалке, спонсоры и диджеи, несколько VIP-персон, ничего особенного. Я сжал свою любовь в объятиях, и мы целовались под французским Граунд Зеро. Я бы с удовольствием поимел ее в туалете, но она отказалась:

– Мне очень жаль, но сегодня вечером наше всё празднует рамадан!

Заранее приношу извинения мусульманским властям за эту шутку. Я прекрасно знаю, что во время рамадана вечером разрешается есть. Будьте снисходительны. Мне не нужна фетва: меня и так хорошо знают. 2002 год выдался у меня довольно трудным. Я много веселился, и надо мной немало смеялись. Пожалуйста, не будем в 2003-м делать из мухи слона. Похоже, башне «Монпарнас» не грозит атака исламских фанатиков, потому что там расположен французский корпункт канала «Аль-Джазира». Макая тост в чашку с кофе, я стараюсь думать только об этом громоотводе.

Высота башни «Монпарнас» – 200 метров. Так вот, чтобы получить представление о высоте Всемирного торгового центра, поставьте друг на друга две башни «Монпарнас», и они все равно будут ниже World Trade Center. Каждое утро лифт поднимает меня в «Небо Парижа» (56-й этаж) за 35 секунд: я засекал время. В кабине я чувствую, как у меня тяжелеют ноги и закладывает уши. Эти скоростные лифты вызывают те же ощущения, что самолет, попавший в воздушную яму, – когда вы без ремня безопасности. «Небо Парижа» – это все, что осталось от «Windows on the World»: чистая идея. Нелепая, претенциозная идея ресторана на вершине башни, высящейся над городом. Здесь все выдержано в черном цвете, а потолок имитирует звездное небо. Сегодня утром народу немного, погода мерзкая. Люди отменяют заказ, когда нет обзора. «Небо Парижа» утопает в тумане. В окна ничего не видно, один белый дым. Прижавшись носом к стеклу, можно разглядеть соседние улицы. Когда я был маленький, меня ругали за то, что я витаю в облаках; сегодня я витаю опять. Кресла фирмы Knoll стоят здесь, наверное, с семидесятых годов; скоро они опять войдут в моду. Оранжево-черная обивка напоминает фильмы Жан-Пьера Моки. Постоянный шумовой фон: кондиционеры гудят, словно атомный реактор. Я упираюсь лицом в витрину, запотевшее стекло скрывает улицу Ренн. Я устроился в отсеке, обитом коричневой кожей, как в «Драгстор паблисиз» на бульваре Сен-Жермен (это заведение тоже исчезло, как и «Windows on the World»), и заказал свежевыжатый апельсиновый сок и «венские булочки» (три хилых хлебца с шоколадом), а официантка одета в оранжевую форму (скоро она тоже войдет в моду). Она несет мне круассаны, обернутые бежевой салфеткой. Может, террористам из «Аль-Каиды» попросту осточертел бежевый цвет, оранжевые униформы и рекламная улыбка официанток?

Мне очень плохо и одиноко в «Небе Парижа» в 8.38 утра, вдали от водителей, сигналящих перед кинотеатрами Монпарнаса, выше служащих банка BNP, на 200 метров «небеснее», чем простые смертные. Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что думаю, что если скрывать страдание, то оно исчезнет. И в каком-то смысле это правда: оно незримо, а значит, не существует, ибо мы живем в мире видимого, материального, осязаемого. Моя боль нематериальна, ее как бы нет. Я отрицаю сам себя.

8 час. 39 мин

Допивая свой капуччино, я разглядываю остальных клиентов, они на меня не смотрят. Много рыжих спортивного вида. За одним из столиков японцы фотографируют друг друга. Вон пара любовников-трейдеров. Кругом американские туристы, вроде меня, разбогатевшие и гордые собой «краснорожие», либо «шмели» в подтяжках, либо белозубые яппи.

Парни в полосатых рубашках. Женщины с укладками, у них красивые руки и длинные накрашенные ногти. Большинство похожи на Бритни Спирс лет через двадцать. Арабы, англичане, пакистанцы, бразильцы, итальянцы, вьетнамцы, мексиканцы – и все толстые. У клиентов «Windows on the World» есть одна жирная общая черта: живот. Я спрашиваю себя, не лучше ли было сводить мальчишек в «Рейнбоу рум», на 65-й этаж NBC-билдинга. «Салон радуги»: двадцать четыре застекленных витрины в самом центре города. Архитекторы Рокфеллеровского центра хотели назвать это заведение «Стратосфера». Но мальчуганы вряд ли оценили бы зеркала 30-х годов, отблески Манхэттена, легенды о джаз-бандах, атмосферу Безумных лет. Джерри и Дэвид хотят одного – поглощать сосиски и булочки в самом высоком ресторане Нью-Йорка. К счастью для моего кошелька, магазин игрушек «Toys’Я‘Us» на первом этаже закрыт, иначе они бы вынесли все. Мои дети – диктаторы, я только слушаюсь и повинуюсь. Глотая завтрак, я гляжу вниз; люди с такой высоты неразличимы. Единственные движущиеся предметы в Нижнем Манхэттене – это машины, въезжающие на остров и выезжающие по Бруклинскому мосту, вертолеты для туристов, кружащие над Ист-Ривер, и баржи, ползающие взад-вперед под поднятыми мостами. Из какого-то путеводителя я выписал цитату из Кафки:

«Бруклинский мост, маленький и хрупкий, висел над Восточной Рекой и дрожал, если закрыть глаза. Он казался совершенно пустым, под ним простиралась гладкая, похожая на ленту неживая вода».

Удивительно, как хорошо он описывает то, чего никогда не видел. А я вот вижу здание Chase Manhattan Bank, слева от него Манхэттенский мост, справа Старый порт в конце Фултон-стрит, но не смог бы их описать. Вдруг оказывается, что я люблю свою полоумную страну, свое сволочное время и своих несносных детей. Во мне поднимается волна нежности – наверно, вчерашняя водка ударила в голову. Кэндейси повела меня в бар «Правда», и мы несколько перебрали вишневой водки. Кэндейси снималась для каталога «Victoria’s Secret», это я говорю, просто чтобы вы поняли, до чего она отпадная. Но у нас с ней не все ладно: она хочет, чтобы я женился на ней, чтобы у нас был ребенок и чтобы мы жили вместе, а я бы не хотел повторять именно эти три свои ошибки. Чтобы наказать меня за желание остаться холостяком, она больше не получает удовольствия в постели. Говорят, некоторые женщины отвечают «нет», а думают «да», а вот Кэндейси наоборот: отвечает «да», а думает «нет».

– Почему ты играешь на повышение хай-тек? – спрашивает брюнет от Кеннета Коула.

– Сейчас самое время, быки набирают силу, – отвечает блондинка от Ральфа Лорена. – Пора развернуться и ждать повышения котировок.

– Посмотри, на каком уровне валютный курс, в голове не укладывается, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – Боюсь, мне придется туго.

– Я купила фьючерсы Enron, фантастическая компания, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Ты хоть раз видел их прибыли?

– Ты, наверно, права, надо кидаться туда. И брать WorldCom. Их EBITDA красив, как миллион долларов, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – А вообще я в полном дауне.

– Во всяком случае, 2001 год дерьмовый, и на облигациях ни черта не выручишь, – говорит блондинка от Ральфа Лорена. – Можешь распрощаться со своей виллой на Гавайях.

– Со мной все просто: плевать на Porsche, пусть провалятся, я закрыл портфель, – говорит брюнет от Кеннета Коула. – Но я уверен, в 2002-м дела пойдут получше, надо только подождать; смотри, что творится с ценами.

– Я люблю тебя, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– Я хочу использовать кредитное плечо, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

– Уйди ты от своей проклятой жены, – говорит блондинка от Ральфа Лорена.

– ОК, обещаю, что сегодня вечером, после спа-массажа, все ей выложу, – говорит брюнет от Кеннета Коула.

И они закатывают мощный, весьма сексуальный поцелуй, высовывая языки, как в хорошей калифорнийской порнушке.

8 час. 40 мин

Все путеводители превозносили «Windows on the World» до небес. Сейчас утро, сентябрь 2002 года, и я листаю их на верхнем этаже башни Монпарнас. Через год после трагедии они приобретают странное звучание. Вот, например, «Зеленый гид Мишлен-2000» пишет:

«Windows on the World», One World Trade Center (107-й уровень). Достоинством этого элегантного бара-ресторана является один из красивейших панорамных видов Нью-Йорка. После знаменитого взрыва бомбы в 1993 г. в его помещении были произведены значительные ремонтные работы, что позволило полностью обновить интерьер и сделать его еще более роскошным.

Всемирный торговый центр был мишенью, это знали даже авторы путеводителей. Какой тут секрет. 26 февраля 1993 г. в 12 час. 18 мин. в грузовичке, стоявшем в подземном паркинге, взорвалась бомба. Подвал Всемирного торгового центра провалился. Огромная воронка, шестеро убитых и добрая тысяча раненых. Башни были восстановлены и вновь открыты менее чем через месяц.

Путеводитель «Фромерс-2000» более словоохотлив:

«Windows on the World» (вход с Уэст-стрит, между Либерти и Визи-стрит). Горячие блюда: $25-35; ужин (на закате, до 18 час): $35; завтрак: $32,50. Принимаются кредитные карты. Метро: линии С, Е, до остановки «World Trade Center». Охраняемый паркинг на Уэст-стрит: $18. Интерьер довольно скромный, но приятный. Впрочем, он не имеет никакого значения, потому что по другую сторону «Окон» простирается весь Нью-Йорк! Из ресторана открывается недосягаемый для других вид на город. А с тех пор как у плиты стоит Майкл Ломонако, бывший шеф-повар «Клуб-21», новая американская кухня несравненна. Имеется богатый винный погреб. Сомелье будет счастлив направить ваш выбор, независимо от того, знаток ли вы или просто любитель вина, желающий подобрать наилучшее сочетание к двум фирменным блюдам Ломонако – отбивным на гриле и запеченным мэнским омарам.

В какой-то статье я читал, что на кухне работают братья-неразлучники: они живут вместе и чистят ракообразных, стоя бок о бок. Двое мусульман.

То, что мы знаем сегодня, заставляет повсюду искать предзнаменования; глупое занятие: дурацкая гастрономическая статейка 2000 года предстает настоящим пророчеством. Если вдуматься в каждое слово в последнем описании, выйдет прямо Нострадамус. «По другую сторону „Окон“»? Оттуда прилетит самолет. «Недосягаемый»? Наоборот, еще как досягаемый. «Богатый погреб»? Конечно, скоро там будет целых 600 000 тонн строительного мусора. «Сомелье направит ваш выбор»? Вроде авиадиспетчера. «Отбивные на гриле»? При температуре в 1500 градусов. «Мэнские омары»? Вы намекаете на муллу Омара? Я знаю, это не смешно, со смертью не шутят. Простите меня, это инстинкт самосохранения: я пишу свои глупости на верхотуре парижского небоскреба, перелистывая кипы проспектов с приглашением посетить здания-близнецы, которых больше нет. Естественно, повсюду видишь предостережения, шифровки из прошлого. Отныне прошлое – единственное место, где можно найти «Windows on the World». Этот единственный в мире ресторан, где можно было отменно пообедать на вершине мира, куда, забронировав заранее по телефону столик, можно было привести любовницу полюбоваться видом, а самому коситься в ее декольте, когда она склонится над сумочкой, проверяя, взяла ли презервативы, – это волшебное, уникальное, неразрушенное место именуется прошлым.

А вот что вещал путеводитель «Ашетт-2000», не подозревая, какой жестокой иронией обернется однажды эта фраза:

По утрам ресторан работает как клуб, но за дополнительную плату вас обслужат и в том случае, если вы не являетесь его членом.

Парадокс башен-близнецов в том, что эти ультрасовременные здания были выстроены в самом старом квартале Нью-Йорка, на южной оконечности острова Манхэттен – в Новом Амстердаме. Теперь нью-йоркский пейзаж вновь такой же, как во времена, когда Холден Колфилд сбежал из школы. Без башен-близнецов город возвращается в 1965 год, год моего рождения. Странное ощущение: знать, что тебе ровно столько лет, сколько Всемирному торговому центру. Таким был Манхэттен, где Сэлинджер написал «Над пропастью во ржи» (1951), американского «Большого Мольна», действие которого происходит в 1949 году. Знаете, откуда взялось название романа в оригинале – «The Catcher in the Rye»? Из одной строчки Роберта Бёрнса: «Если кто-то звал кого-то вечером во ржи». Холден Колфилд (рассказчик) неправильно понял стихотворение: он решил, что там говорится «если ты ловил кого-то…». Он называет себя «ловцом во ржи». Именно этим он бы хотел заниматься в жизни. На 208-й странице он объясняет свое призвание сестренке, Фиби. Он представляет себе, что бегает по ржаному полю и пытается поймать тысячи маленьких мальчиков. Он говорит, что это лучшая профессия на земле. Мчаться по полю ржи и ловить толпы детей, бегущих к краю пропасти, множество невинных сердец, устремившихся в пустоту. Ветер далеко разносил бы их беззаботный смех. Мчаться по залитой солнцем ржи. Что может быть лучше такой судьбы: поймать их, пока не упали. Я бы тоже хотел быть ловцом – в окнах.

The Catcher in the Windows.

8 час. 41 мин

Я делаю вид, будто не вижу, кто еще сидит за моим столом, это мой любимый вид спорта, когда мы цапаемся с детьми. Вы только посмотрите на этих выскочек; они забыли, что их предками были голландские, ирландские, немецкие, итальянские, французские, английские, испанские колонисты, явившиеся с той стороны Атлантики всего-то три-четыре века назад! Ии-хо, я это сделал, у меня дом в Лонг-Айленде! Розовощекие детки, говорящие не «shit», a «schoot»! Я уже не какое-то иммигрантское отребье. У меня мягкие дорогие простыни, мягкая дорогая туалетная бумага, мягкие дорогие занавеси с цветами и бытовая техника, от которой писает кипятком моя жена с безукоризненной прической. Американское счастье. «American Beauty». Временами мне кажется, что я – Лестер Бёрнэм, герой «Красоты по-американски». Пресыщенный циник, вдруг понявший, какое дерьмо его идеальная семья, – это so me пару лет назад. Картью Йорстон в одночасье послал все подальше. Well, я, конечно, оставил квартиру жене, то ли из трусости, то ли из уважения к Мэри, не знаю. В фильме жена хочет его убить, но в конце концов он погибает от рук соседа, военного-гомофоба. Скажем так: на данный момент я держусь лучше, чем бедняга Лестер. Но сколько я мастурбировал под душем! И потом, там есть одна закадровая фраза, я ее обожаю: «Через год я умру – но, быть может, я уже мертв». У нас с Лестером Бёрнэмом очень много общего.

Надеюсь, мои сыновья скоро познакомят меня с собственными подружками. Гм-гм, не уверен, что одолею искушение и не отдеру их сам, старый потаскун. Интересно, чем они будут заниматься дальше, Джерри и Дэвид Йорстоны? Станут артистами, рок-звездами, киноактерами, телеведущими? Или промышленниками, банкирами, акулами бизнеса? Как отец я желаю им выбрать второе поприще, но как американец мечтаю о первом. А истина заключается в том, что у них максимум шансов стать в конце концов агентами по торговле недвижимостью, как их отец. Лет через сорок, когда я, лежачий старик, страдающий недержанием, перееду в Форт-Лоудердейл, они будут менять мне памперсы. Я буду жевать сухарики, растрачивая их наследство во флоридском ГУЛАГе! Я это сделаю: буду заниматься шопингом на дому, заказывать жратву по Интернету, а девка, клонированная с Фарры Фосетт в «Ангелах Чарли», будет, улыбаясь, сосать мой хрен. I love my country.[25] Ах, да, чуть не забыл: если меня еще будут носить ноги, я буду играть в гольф. Джерри и Дэвид станут таскать за мной клюшки!

Глядя вниз в подзорную трубу, я вижу белый прямоугольник: это эспланада, где микроскопические служащие ресторана выносят на террасу стулья для желающих позавтракать на полуденном солнце. Наверное, продавцы мороженого раскладывают ценники, а торговцы хот-догами и солеными крендельками выстраивают свои драндулеты вокруг Плазы. Что там за кубик? А, это соорудили эстраду для рок-концерта под открытым небом. А вон тот металлический шарик? Бронзовый земной шар, работа скульптора Фритца Кёнига. Современные скульптуры бывают иногда просто жуткие: груды переплетенных, перекрученных металлических балок. Не понимаю, что художники хотят этим сказать.

Стоит бабье лето; я мурлыкаю «Осень в Нью-Йорке», «Autumn in New York».

Оскар Петерсон, фортепиано, Луи Армстронг, труба, Элла Фицджеральд, вокал.

Мне совершенно необходимо сходить к врачу и сделать вазэктомию. Сначала у нас с Кэндейси все было отлично. Я подцепил ее по Интернету (на http://www.match.com ). Нынче такого рода «свиданки» – самое обычное дело. В мире восемь миллионов клиентов match.com! Когда едешь в другой город, организуешь себе заранее пару-тройку рандеву, это не сложнее, чем забронировать номер в гостинице. Когда мы в первый раз поужинали, я предложил ей подняться ко мне, пропустить по рюмке в моем номере и продолжить беседу, вообще-то ей полагалось отказаться – в первый вечер не дают. И что она вытворяет? Глядит мне прямо в глаза и заявляет: «Если я поднимусь, то не разговоры разговаривать». Bay. Мы вместе прошли все этапы: порнофильмы на гостиничном видеоавтомате, мастурбацию и содом вдвоем с искусственными членами и вибраторами, мы даже сходили вместе в swingers club, но она меня довела до белого каления, она тащилась как никогда с каким-то здоровенным булдаком при серьгах и бритом кочане! Как узнать техасца в клубе свингеров? Он единственный, кто закатывает сцену ревности. С тех пор секс с ней был по-прежнему великолепен, но с оттенком гигиены. Как приложение к двум эгоцентрическим одиночествам. Пользуешься телом другого для собственного удовольствия, и иногда мне кажется, что мы оба немножко себя насилуем. Гм. Наверно, я рогоносец; теперь партнеры чем дальше, тем быстрее наставляют друг другу рога.

8 час. 42 мин

У меня проблема: я не помню детства.

Все, что я из него вынес – это что не в буржуазности счастье.

Ночь, совсем темно. Звонит будильник, восемь утра, я опаздываю, мне тринадцать лет, я натягиваю коричневые вельветовые штаны, волоку здоровенную сумку с надписью US, полную шариковых ручек, чернильных ластиков, учебников, мерзость которых сопоставима только с их тяжестью, мама встала вскипятить мне и брату молоко, и мы пьем, шумно дуя на него и давясь, потому что пенка, а потом спускаемся на лифте в темное зимнее утро 1978 года. Лицей Людовика Великого от нас далеко. Дело происходит в Париже, на улице Коэтлогон в VI округе. Мне жутко холодно и жутко тоскливо. Я сую руки в карманы уродливого шерстяного пальто и кутаюсь в желтый колючий шарф. Сейчас явно польет, а 84-й автобус ушел из-под носа. Я еще не знаю, что все это сплошная чушь и никогда в жизни мне не пригодится. Не знаю и того, что это хмурое утро – единственное в моем детстве, о котором я потом буду вспоминать. Я даже не знаю, почему мне так тошно – может, потому, что слабо прогулять математику. Шарль хочет ждать автобуса, а я решаю идти в лицей пешком, вдоль Люксембургского сада по улице Вожирар, где с марта по август 1928 года жили Скотт и Зельда Фицджеральд (на углу улицы Бонапарта), но пока я этого тоже не знаю. Сейчас я по-прежнему живу неподалеку, на улице Гинмер, и с балкона мне видно, как дети с ранцами спешат в лицей, пуская струйки холодного пара: этакие согбенные дракончики, бегущие наперегонки по тротуару, не наступая на черту. Они так внимательно следят, как бы не попасть ногой между плитками, словно идут по минному полю. «Смурная» – вот самое подходящее слово, чтобы описать мою жизнь в их возрасте. СМУРНАЯ, как то ледяное утро. Я убежден, что со мной никогда не случится ничего интересного. Я неказистый, тщедушный, одинокий, и с неба льет как из ведра. Я иду мимо здания сената, мокрый и серый, как мой гребаный лицей; там меня тошнит от всего: от стен, от преподов, от учеников. Я почти не дышу; все плохо, все совсем плохо, почему все так плохо? Потому что я самый обыкновенный, потому что мне тринадцать лет, потому что у меня подбородок топориком, потому что я рахит. Чем быть скелетом, лучше уж вовсе умереть! Подъезжает автобус, и я колеблюсь, правда, я колеблюсь, в тот день я чуть не бросился под колеса. Это 84-й, он едет мимо, а в нем едет Шарль. Большие колеса заляпывают низ моих штанов смешными пятнышками (штаны бежевые, вельветовые, со слишком большими отворотами). Я шествую к нормальности. Я задыхаюсь, на улице гололед. Никогда ни одна девушка меня не полюбит, и я их понимаю, правда, я на вас не сержусь, мадемуазель, я бы и сам на вашем месте, я и сам себя не люблю. Я опаздываю; мадам Минуа, математичка, опять будет воздевать очи горе и брызгать слюной. А эти идиоты, мои одноклассники, будут вздыхать – громко, чтобы она заметила. Струи дождя будут стекать по окнам класса, воняющего отчаянием (сейчас я уже знаю: отчаяние пахнет мелом). Почему я жалуюсь, ведь со мной ничего такого не случилось? Меня не изнасиловали, не избили, не бросили, не накачали наркотиками. Разве что родители развелись и чересчур ласковы со мной, равно как родители всех моих соучеников. Я травмирован отсутствием травмы. В то утро я выбрал жизнь. Я вхожу в лицей так, словно бросаюсь волку в пасть. У здания черный рот и желтые глаза-окна. Оно заглатывает меня и готовится переварить. Я и не думаю сопротивляться. Я согласен стать таким, каким они хотят меня видеть. Передо мной встает трусость собственного отрочества.

Если приглядеться, то с высоты башни «Монпарнас» можно увидеть Лицей моей Исковерканной Юности. Я по-прежнему живу там, где перенес столько страданий. Я не отрываюсь от корней. Я никогда не бунтовал. Даже не переехал. Чтобы добраться до работы, до издательства «Фламмарион», я иду по той же улице Вожирар, что и мальчик с замерзшими руками и ушами. Зимой я выдыхаю тот же парок. Я по-прежнему не наступаю на черту между плитами. Я так и не вышел из того утра.

8 час. 43 мин

А мое детство проходит в полном зелени раю, шикарном пригороде Остина, штат Техас. Дом, похожий на дом соседей, сад, где мы поливали друг друга из шланга, «шевроле-кабриолет», катящий в сторону пустыни. В комнате софа, и через окно видно, как блики от телевизора пляшут на лицах двоих детей: в этот час картина одинакова по всему городу, да и по всей стране.

Родители из кожи вон лезут, чтобы у них все было похоже на красивое кино, устраивают коктейли, во время которых мамаши обмениваются мнениями о своих интерьерах. В год мы потребляем в среднем четыре тонны бензина. Колледж? Только прыщавые белые в бейсболках, они слушают «Grateful Dead» и сминают пустые пивные банки себе об лоб. Ничего особенно дурного. Солнце, кофейни, футбольная команда, грудастые капитанши болельщиков, у которых ни одна фраза не обходится без «короче» и «как бы», полное отсутствие негров, кроме как в церкви по воскресеньям. О-опс, прошу прощения, конечно, надо говорить «афроамериканцы». В моем отрочестве все clean, все непорочно: лэп-дансингов еще не существует, а в мотели несовершеннолетних не пускают. Я завтракаю на травке, играю в теннис, читаю комиксы в гамаке. У отца в стакане с виски позвякивают кусочки льда. Каждую неделю в моем штате приводится в исполнение пара смертных приговоров. Моя юность проходит на газоне. Учтите: это не Бунгало в Прерии, скорее Особняк в Предместье. На зубах у меня брекеты, и я, стоя перед зеркалом, включаю радио и изображаю гитариста с деревянной теннисной ракеткой от Dunlop. Каникулы я провожу в «летних лагерях»: спускаюсь по рекам на надувной лодке, отрабатываю подачи, выигрываю матчи по водному поло, открываю для себя мастурбацию благодаря журналу «Хастлер». Все лолиты влюблены в Кэта Стивенса, но поскольку его под рукой нет, их лишает девственности тренер по теннису. Моя самая большая травма – фильм «Кинг-Конг» (версия 1933 года): родителей не было дома, и мы с сестрой, хоть няня нам и запретила, потихоньку посмотрели его в родительской спальне. Черно-белый образ гигантской обезьяны, лезущей на Эмпайр-стейт-билдинг и хватающей военные самолеты, – худшее мое детское воспоминание. В 70-х годах сняли цветной ремейк, где дело происходит во Всемирном торговом центре. Я ждал, что с минуты на минуту гигантская горилла полезет на башни, и у меня мурашки бежали по спине; хотите верьте, хотите нет, но я все время об этом думал.

Всю мою юность можно пролистать по лицейским дневникам. Тогда я считал ее счастливой, но теперь при одной мысли о ней меня тошнит. Может, потому, что я в ужасе от ее утраты, от того, что я покинул свое древнее семейство и пустился искать счастья на поприще недвижимости. Я преуспел в этой профессии, когда усвоил одну простую вещь: бабки делают не на больших квартирах, а на маленьких (потому что они чаще продаются). Но семьи из среднего класса читают те же газеты, что и богачи: все непременно хотят интерьеры как на скринсейвере или такой же лофт, что у Ленни Кравица! В общем, я заключил договор с одной кредитной конторой, которая согласилась предоставлять пару миллионов долларов с рассрочкой на тридцать лет. Затем я разыскал в старых кварталах Остина бывшие сараи для скота и превратил их в художественные мастерские для крутых. Весь мой талант состоял в том, что я убеждал свои парочки, будто их жилище единственное и неповторимое, и при этом сбывал их штук по тридцать в год. Так я сделал карьеру в агентстве, потом подсидел того типа, который меня нанимал, и уже после открыл собственную контору: Austin Maxi Real Estate. Три с половиной миллиона долларов, скоро будет четыре. Это, конечно, не Доналд Трамп, но уже можно не суетиться. Как говаривал мой отец: «Самое трудное – заработать первый миллион, остальные сами придут!» Джерри и Дэвид вполне обеспечены, но пока об этом не знают, потому что перед Мэри я всегда разыгрываю аристократа без гроша в кармане, чтобы она не потребовала вчетверо увеличить ей содержание. С другой стороны, ушел я от нее именно из-за денег: я больше не мог возвращаться домой, имея столько деньжищ в кармане. Зачем столько зарабатывать, если каждый вечер приходится прессовать одну и ту же женщину? Мне хотелось быть анти-Джорджем Бэббитом, этим бедным идиотом, неспособным избавиться от своей семьи и своего города…

– Гони фотоаппарат, – говорит Дэвид.

– Не дам, он мой, – отвечает Джерри.

– Ты не умеешь снимать, – говорит Дэвид.

– А ты будто умеешь, – отвечает Джерри.

– Ты даже вспышку не включил, – говорит Дэвид.

– А зачем, и так светло, – отвечает Джерри.

– Ты не поставил расстояние, – говорит Дэвид.

– А на фига, это же мыльница, – отвечает Джерри.

– Сними статую Свободы, – говорит Дэвид.

– Уже снял, – отвечает Джерри.

– В последний раз все были нерезкие, – говорит Дэвид.

Самые надежные платформы для торговли бинарными опционами:
  • БИНАРИУМ
    БИНАРИУМ

    1 место в народном рейтинге! Честный и надежный брокер бинарных опционов. Бесплатное обучение для новичков! Получите бонус за регистрацию:

Добавить комментарий